?

Log in

No account? Create an account

relig_articles


Библиотека религиозных статей

Интернет-архив статей по религиозной тематике


Previous Entry Поделиться Next Entry
Панкатолицизм А. де Кюстина и образ России в его книге «Россия в 1839 году»
eugene_1900 wrote in relig_articles
А.Р. Ощепков
ПАНКАТОЛИЦИЗМ А. ДЕ КЮСТИНА И ОБРАЗ РОССИИ В ЕГО КНИГЕ «РОССИЯ В 1839 ГОДУ»

Ощепков А.Р. Панкатолицизм А. де Кюстина и образ России в его книге «Россия в 1839 году» // Религиоведение. 2011. № 2. С. 19-26.

Аннотация. В статье рассматривается вопрос о влиянии религиозных взглядов французского литератора Астольфа де Кюстина на его восприятие России и конструирование образа нашей страны в книге «Россия в 1839 году». Автор статьи приходит к выводу, что панкатолицизм Кюстина был одним из факторов, обусловивших критическое отношение писателя к религиозности русских, Православной Церкви и России.
Книга маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году» (1843) стала одним из самых известных произведений о России в XIX столетии не только во Франции, но и далеко за ее пределами. Представляется, что и по сей день она продолжает оказывать заметное влияние на восприятие России на Западе. Цель настоящей статьи - показать, какое место в кюстиновском дискурсе о России занимает идея панкатолицизма.
А. де Кюстин предпослал своим путевым запискам эпиграф из Книги премудрости Иисуса, сына Сирахова: «Каков правитель народа, таковы и служащие при нем; и каков начальствующий над городом, таковы и все, живущие в нем» [1] . Этот эпиграф не только выражает общий пафос и центральную мысль книги Кюстина, но и подчеркивает одну специфическую особенность кюстиновской концепции России - ее отчетливо выраженный нравственно-религиозный аспект. Кюстин смотрит на Россию сквозь призму не только и не столько политических взглядов и предпочтений, что было характерно почти для всех его предшественников, французских литераторов, создававших дискурс о России, но прежде всего сквозь призму своей религиозной доктрины. В этом отношении Кюстина можно сопоставить, пожалуй, только с одной фигурой во французской литературе XIX в. - Жозефом де Местром. Однако Кюстин оказался резче в своей критике России и радикальнее в выводах.
Предисловие к книге становится декларацией кюстиновской религиозности, изложением его воззрений на судьбы христианства и ключом к пониманию кюстиновского взгляда на Россию. «Я хранил в своем сердце религиозные идеи, живя среди людей равнодушных <...>», - заявляет автор [2] . Кюстина волнует судьба христианства и неразрывно, по его мнению, с ней связанная судьба Европы. Для Кюстина христианство - единственное объединяющее начало в современном мире. Его интересует не столько мистическая, сколько политическая и нравственная составляющая христианства. «Одно лишь христианство способно объединять людей во имя мира и свободы, ибо одному ему ведомо, где искать свободу. Христианство правит и будет править землей тем более успешно, чем более часто будет оно применять свою божественную мораль к человеческим деяниям. Прежде христианский мир более занимала мистическая, нежели политическая сторона религии; теперь для христианства наступает новая эра; быть может, потомки наши увидят Евангелие в основании общественного порядка» [3].
Еще в книге «Испания в эпоху Фердинанда VII» (1837) Кюстин обрушился с критикой на «католическую демократию», «республиканское христианство». «Он мечтал о религии, не запятнанной политическими сделками, но захватившей, пропитавшей все общество <...>. Кюстин был легитимистом, но не был сторонником абсолютизма; он рассматривал представительное правление как «неизбежность», но при этом испытывал презрение к Луи-Филиппу. Подобную же позицию занимала «Пресс» Жирардена, и в переписке Бальзака можно обнаружить то же противоречие; Ламартин, Виньи также разрывались между аристократизмом и веяниями века, которые влекли их в противоположную сторону» [4].
Кюстин вступает в скрытую полемику с просветителями, с антирелигиозным и антиклерикальным духом Просвещения, с его культом Разума и Природы. Современная Франция, считает Кюстин, заражена «философией разрушения, узкой, отсталой философией» [5]. Что же это за философия? Кюстин поясняет: «Иные утверждают, что цель эта (создание общества, основанного на христианских принципах - А.О.) непременно будет достигнута и без помощи нашей религии, что христианство, покоящееся на таком гнилом фундаменте, как первородный грех, обветшало и что для исполнения своего истинного, до сего дня еще никем не понятого предназначения человек должен повиноваться одним лишь законам природы» [6]. Кюстину претит модернизаторский проект Просвещения, в основе которого культ человеческого Разума, имеющий своим следствием, по его мнению, гордыню и отрицание всякого авторитета. «Вы рветесь в бой оттого, что разум питает гордыню, а гордыня сеет раздор», - с такими словами обращается Кюстин к своим идейным оппонентам [7]. Его пугает новая историческая сила, родившаяся после Французской революции, - сила самоопределяющегося человека. Он не хочет верить, что отныне ход истории определяется не Богом, но человеком, осознающим свою силу и свободу самоопределения.
По Кюстину, более важной составляющей христианства, нежели идея первородного греха, является культ самоотречения, плодотворный для истинной культуры и противный современной рационалистической цивилизации, в основе которой - жажда наслаждений. «Между тем в искусствах, науках и политике всякое значительное творение, всякое возвышенное стремление зиждутся именно на жертвенности. Нынче же идти на жертвы никто не желает: христианство упрекают в том, что оно проповедует самоотречение - добродетельным людям это не по нраву. Христианские священники указывают дорогу, которую прежде избирали только избранные, толпе!! Кто знает, куда приведут народ столь коварные наставники?» [8] .
Сходные идеи высказывались некоторыми современниками Кюстина. Например, Б. Констан в предисловии к труду «О религии» (1827), защищая религиозные чувства, писал: «Взгляните на человека, зависимого от своей чувственности, одолеваемого нуждами, размягченного цивилизацией и тем более рабски зависящего от наслаждений, что цивилизация делает их ему доступнее. Смотрите, как много возможностей он предоставляет для развращения. Подумайте о той гибкости языка, которая окружает его всевозможными извинениями и скрадывает стыд от собственного эгоизма [...]. Все системы сводятся к двум. Одна объявляет нашим проводником интерес, а целью - благосостояние. Другая же предлагает считать целью совершенствование, а проводником - душевное чувство, самоотверженность и дух жертвенности» [9]. Констан выступает сторонником второй системы, основанной на христианских ценностях.
На опасения своих воображаемых оппонентов Кюстин отвечает тезисом, что мертвящее влияние рационализма проявляется, в частности, в том, что вольнодумцы, материалисты, «опасные умники отнимают у наций способность действовать; они разрушают, не умея созидать, ибо любовь к роскоши и удовольствиям рождает в душе не более, чем лихорадочное волнение, мимолетное, как сама человеческая жизнь».
Автор пророчествует всеобщую смуту и разъединение в Европе, одурманенной просветительским мифом о всесилии человеческого разума. По Кюстину, Европу ждет «всеобщая разобщенность умов, проистекающая из презрения к единственному законному авторитету в области веры <...>» [10]. Здесь необходимо уточнить, что таким авторитетом Кюстин считал католическую церковь. Ортодоксальный католик, испытавший еще в юности сильное влияние Шатобриана, Кюстин убежден, что «вне католической церкви христианство извращается и гибнет» [11]. Более того, по мнению Кюстина, судьба католицизма и Католической Церкви определит судьбу всей мировой цивилизации. Базовая цивилизационно-религиозная дилемма Кюстина сформулирована в следующих словах: «Мир должен стать либо языческим, либо католическим. Его религией должно сделаться либо более или менее утонченное язычество, имеющее храмом природу, жрецами ощущения, а кумиром разум, либо католичество <...>. Вот дилемма, которая вечно будет стоять перед человеческим умом. Все остальное - либо обман, либо иллюзии» [12].
В апологии католичества Кюстин солидаризируется с Ж. де Местром, который рассматривал католичество как единственную силу, способную противостоять революции в Европе. Ж. де Местр видел в революции апофеоз человеческого «я», отрекшегося от Бога и уверовавшего в силу разума и своей воли. Хотя в «России в 1839 году» имя Ж. де Местра не упоминается, однако с большой вероятностью можно утверждать, что Кюстин был знаком с его идеями. Политические взгляды Ж. де Местра к 1830-м гг. были широко известны не только во Франции, но и далеко за ее пределами и стали составной частью общеевропейской консервативной идеологии [13]. Хороший знакомый Кюстина князь П. Б. Козловский, ставший прототипом князя К*** в «России в 1839 году», был посланником при сардинском дворе и лично знал Ж. де Местра [14].
Выступая, с одной стороны, критиком рационалистических тенденций европейской культуры XVII-XVIII вв., Кюстин вместе с тем был наследником просветительского универсализма. Этот рационалистический универсализм проявился у него прежде всего в отрицании национальных церквей. По Кюстину, возможна только одна единственная Церковь в Европе - католическая.
Католической церкви он противопоставляет «национальные церкви». Принципиальное различие между католической церковью и национальными церквями Кюстин видит в том, что национальные церкви, являясь составной частью государства, «превосходными пособницами правительства», воспитывают граждан, в то время как «католическая Церковь, обладая не меньшей политической властью, поднимается выше и идет дальше» и воспитывает людей [15]. Католицизм - «религия рода человеческого», в то время как, например, протестантизм - «религия князей» [16].
Исходя из своей панкатолической доктрины, Кюстин критикует и протестантскую Англию, и Германию, но мягче, чем Россию. Англия и Германия - наследники некогда единой западной церкви и рыцарской традиции, ныне от них отпавшие. Протестантская Англия превратилась в «замаскированную олигархию», где «рыцари покорились промышленникам» [17], а материальный комфорт достиг высших ступеней. Германия изменила себе, забыла о своем предназначении. «Главный недостаток немецкого народа, олицетворенный фигурой Лютера, - это склонность к физическим радостям.» [18]. Германия и Англия, в трактовке Кюстина, - образцы «утонченного язычества», культа ощущений и наслаждений, материального благополучия и разума, который все более захватывает Европу.
Противоядием от этих болезней века может стать, по Кюстину, только Католическая Церковь. Что обеспечивает ей такой особый статус? Ответ Кюстина - ее независимость от государства. «Именно независимость земного главы Церкви сообщает пастырское достоинство всем католическим священникам <... >» [19]. Здесь, по мнению Кюстина, коренится главное отличие Католической Церкви от национальных церквей. «Всякая национальная Церковь - плод раскола и, следственно, лишена независимости» [20].
Соответственно, отсюда вытекало, что только католическое духовенство соответствует тому идеалу, который очерчивает Кюстин: «Истинный священник - гражданин мира и паломник в страну небесную. Покоряясь как человек законам своей страны, как проповедник он не должен признавать над собою иного судьи, кроме прелата, какой существует на земле» [21] . «Свободному» от светской власти католическому духовенству Кюстин противопоставляет зависимое от нее православное духовенство: «.Русский священник, бедный, униженный, развращенный, лишенный всякого авторитета, всякого сверхъестественного могущества, обыкновенный человек из плоти и крови» стал «ничтожнейшим из рабов самодержавия» [22] . Мы не ставим здесь вопрос о том, насколько эти суждения Кюстина о Православной Церкви и ее служителях соответствовали действительному положению вещей. Наша задача не изобличить Кюстина, не оценить меру его «объективности», но описать те важнейшие моменты его религиозных взглядов, которые определили логику кюстиновской русофобии [23].
Показательно, что первое упоминание о России в тексте книги возникает в религиозном контексте: «Верите ли вы, что российскому императору роль земного главы Церкви подобает более, нежели римскому прелату? Русские обязаны верить в это, но верят ли они на самом деле? И верите ли вы, что они в это верят? А ведь именно эту религиозную истину проповедуют они ныне полякам!» - обращается автор к читателям [24]. Вновь Кюстин затрагивает важнейший для него вопрос об отношении духовной и светской власти, Церкви и государства, поскольку для него характер этих отношений обусловливает степень свободы того или иного общества. Для Кюстина независимость Церкви - залог свободы как отдельной личности, так и общества в целом.
Этот политический подтекст религиозных воззрений Кюстина обнаруживается и в том, как быстро он переходит от обсуждения религиозных догматов о верховенстве папы в католичестве или императора в православии к тому, что интересует его гораздо больше, - к вопросу о роли католичества в обеспечении политического доминирования Франции на европейском континенте. «Отныне политическое влияние Франции, - заявляет он, - будет зависеть от того, сколь могущественна будет она как держава католическая. Чем дальше отходят от нее революционные умы, тем ближе подходят к ней католические сердца» [25].
Заметим, что такое эксплицитное проговаривание политического аспекта религиозной, теософской проблематики в целом не характерно для Кюстина. Может быть, одна из существенных причин успеха его книги на Западе заключалась в том, что ее автор позиционирует себя не в качестве памфлетиста или политического аналитика, но прежде всего моралиста и религиозного мыслителя. Кюстин стремится создать впечатление, что он судит Россию с позиций «универсальной» человеческой морали, «универсальной» религии и «универсального» человеческого разума.
Кюстина беспокоит и то, что православная Россия, объединенная религиозной общностью и сильной императорской властью, - реальный и серьезный соперник Франции на европейском континенте, вызов всей Европе, пребывающей в состоянии культурного кризиса, вызванного распадом единства христианской церкви и усиленного просветительскими идеями [26] .
Для Кюстина рабство не только социальный институт крепостного права в России, не только важнейшая характеристика российского общества, трактуемая как отсутствие духовной свободы, но и черта русского национального характера. Размышляя о природе этого феномена и пытаясь дать свой ответ на «дилемму Герберштейна», первым поставившего вопрос о том, является ли рабство в России следствием деспотизма или же деспотический характер власти в России - следствие изначального рабства и дикости русского народа, Кюстин приходит к следующему выводу: «... Я склоняюсь к мысли, что влияние было взаимным: русские правители могли появиться только в России, но и русские не стали бы такими, как они есть, живи они под властью иных правителей» [27] .
Покорность русских, по Кюстину, приобретает крайние, патологические формы рабства. Русские не просто терпят деспотизм, смиряются со своим рабским положением, но исполнены мазохистской любви к рабству. «Другие народы терпели гнет, русский народ его полюбил; он любит его по сей день. Не характерна ли эта фантастическая покорность?» [28].
Кюстин же, помимо нравственно-психологического объяснения феномена русской покорности и долготерпения, приведенного выше, предлагает объяснение религиозное. «Нации юные так неистово веруют в повсеместное присутствие Бога, в его способность вмешиваться в малейшие земные происшествия, что им никогда не приходит на мысль объяснить движение человеческой истории действиями самого человека; по их понятиям, все, что свершается, свершается по Господней воле: нет таких бренных благ, от каких истинный верующий не отказался бы с радостью. Для того, кто алчет блаженства избранных, жизнь - пустяк. Чья бы рука ни прекратила течение ваших дней, она сотворяет благо, а не зло. Вы поступитесь малым ради великого, вы претерпите минутное страдание ради вечного блаженства; что значит власть над всей землей сравнительно с добродетелью - тем единственным сокровищем, какое тиран не в силах отнять у человека, ибо палач стократно умножает святость жертв, с набожным смирением глядящих в глаза смерти?! Так рассуждают народы, чье призвание - покорно сносить любые испытания, однако нигде эта опасная религия не рождала столько фанатиков, сколько их встречалось и встречается по сей день в России» [29]. Здесь Кюстин впервые пытается изложить логику другой стороны, не просто осудить, но понять, хотя принять эту логику он не может или не хочет - и, может быть, не столько по религиозным, сколько по политическим основаниям.
Одной из важнейших причин ослабления Франции и Европы Кюстин считал религиозный кризис Запада и, как следствие, кризис легитимации власти. «Возвращение к религиозному единству спасло бы Европу, однако кто признает это единство, кто внушит к нему уважение, какими новыми чудесами завоюет религия доверие не признающего ее легкомысленного мира? На чей авторитет станет опираться? Сие ведомо только Господу» [30] . Дух современной эпохи на Западе, по Кюстину, в критике власти и в неподчинении ей. Православная Россия, напротив, олицетворяет дух уважения к власти, покорности ей, порядка и дисциплины. Париж стал «безумной столицей равнодушия и цинизма», рискующей утратить свою роль центра цивилизации [31] . Петербург - «плод страха, но не просто страха, а богобоязненности, ибо русская политика сумела возвести повиновение в закон» [32] . Кюстин полагает, что именно этот страх, покорность власти, как это ни парадоксально, - залог великого будущего России. «Этой стране, которую наши нынешние мыслители долгое время не принимали в расчет из-за ее чрезвычайной отсталости, суждено такое же - если не более - великое будущее, как пересаженному в американскую почву английскому обществу <...>. Я убежден, что отныне миром будут править народы не самые беспокойные, но самые терпеливые: просвещенная Европа склонится только перед силой действительной, меж тем действительная сила наций - это покорство правящей ими власти, подобно тому как сила армий - дисциплина» [33] .
Фундаментальное противоречие кюстиновской мысли коренится где-то здесь. С одной стороны, убежденный католик Кюстин беспрерывно повторяет слова Христа: «Царство мое не от мира сего», говорит об основополагающей дилемме, стоящей перед современным миром, который должен стать либо языческим, т.е. исповедующим культ природы, разума, ощущений и наслаждений, либо католическим, то есть следующим завету Христа: «Царство мое не от мира сего». В таком случае почему же истовая религиозность русских, имеющая следствием презрение к земной жизни и ее благам, к тому самому «утонченному язычеству», которое отвергает и Кюстин, представляется ему «опасной»? Не потому ли Кюстин обрушивается с критикой на религиозный «фанатизм» русского народа и пытается представить его чем-то отталкивающим, обрекающим русских на вечную покорность, утрату достоинства и свободы, что, к своей досаде, не находит подобного же религиозного рвения у современных народов Запада? Не потому ли, что осознает: этот религиозный «фанатизм» есть фундамент русской силы и залог грядущего, предрекаемого Кюстином мирового господства России?
Другая причина кюстиновской критики религиозного «фанатизма» русского народа - в историософии Кюстина. Кюстин - наследник французской романтической исторической мысли XIX в., утверждавшей приоритет роли личности в истории. Он последователь восходящей к просветителям концепции естественных прав личности, одно из которых - свобода слова и личности. Католицизм Кюстина осложняется этими новыми веяниями. «Слепая покорность подданных, их безропотность, их верность безумным хозяевам - не достоинства, а недостатки: повиновение похвально, неограниченная власть почтенна лишь постольку, поскольку они становятся средством, охраняющим права человека. Когда царь не признает их, когда он забывает, на каких условиях человеку дозволено властвовать над себе подобными, граждане подчиняются только Богу, своему вечному владыке, который освобождает их от клятвы верности владыке мирскому. Вот чего русские никогда не допускали и не понимали; однако эти условия необходимы для развития истинной цивилизации; без них наступил бы час, когда жизнь в обществе стала бы для человечества не полезной, а вредной, и софисты без труда вернули бы человека в лесную чащу» [34]. Весь этот пассаж - данная в религиозной оболочке руссоистская идея о праве народа на восстание в случае нарушения властью «общественного договора». Кроме того, Кюстин вновь противоречит себе. Защита прав человека делает общественную жизнь полезной, комфортной, удобной, но разве не этот идеал «утонченного язычества» осуждал Кюстин, противопоставляя ему католицизм с его «Царство мое не от мира сего»?
Кюстин рассматривает проблему несвободы в России не только в исторической перспективе, но и в религиозном контексте. О степени осведомленности Кюстина в делах Православной Церкви свидетельствует пассаж в его книге, который вызвал возмущение еще у П.А. Вяземского и Н.И. Греча: «В русских церквях никогда не услышишь проповеди. Евангелие открыло бы славянам свободу» [35]. Однако столь смутные представления о православии не помешали Кюстину обрушиться на него с критикой. Если католицизм с его разделением духовной и светской власти, по глубокому убеждению автора, формирует независимость ума и веры, то Православная Церковь, оказавшаяся со времен Петра Великого под началом императора, напротив, продуцирует рабство. «У Рима и у всех, кто связан с Римской церковью, нет врага более страшного, чем московский самодержец, земной глава своей Церкви <...>» [36].
Таким образом, как видим, Кюстин увязал судьбы самодержавия с судьбой православия в России. По мысли Кюстина, подчинение в России слова силе исторически обусловлено тем, что Православная Церковь была подчинена государству. «.Русская политика в конце концов растворила Церковь в Государстве, смешала небо и землю: человек, который смотрит на своего повелителя как на Бога, надеется попасть в рай единствен» [37]. Кюстина интересует не теологический, а нравственно-политический аспект проблемы православия и его роли в судьбах России. Кюстин не анализирует различия в догматике католической и православной церкви. Он сосредоточивается на вопросе о влиянии православия на природу российской власти и общества. Православие, в его трактовке, создало идеологическую основу и явилось обоснованием и фундаментом самодержавия. Православие наделило императора духовной властью. Как говорит умный князь К***, сравнивая отношение к Католической Церкви протестантов и православных, «даже протестанты воссоединятся с папой раньше русского самодержца, ибо протестантам <...> осталось принести в жертву Риму лишь свою сектантскую гордыню, император же положительно и всерьез обладает духовной властью и добровольно с ней не расстанется» [38] .
Критика Православной Церкви и религиозности русских в книге «Россия в 1839 году» объясняется тем, что в православии автор видит начало, обеспечивающее единство, сплоченность, монолитность русской нации, что, конечно же, не могло не вызывать у маркиза-католика известного чувства тревоги и страха за будущее Европы. Кюстиновская идея панкатолицизма, предлагаемая в путевых записках, и его попытка дискредитации православия имели не столько теологические, сколько этические и политические основания.

Библиографический список
Кюстин А де. Россия в 1839 году: В 2 т. - М.: Изд-во имени Сабашниковых, 1996. - 528 с. (Записи Прошлого).
Черных М.А. Революция или католицизм: творчество Жозефа де Местра и русская консервативная мысль в первой половине XIX века // Дипломаты-писатели; писатели-дипломаты / сост. В.Е. Багно. - СПб.: ИРЛИ (Пушкинский Дом), 2001. - С. 127-145.
Cadot M. La Russie dans la vie intellectuelle fraçaise (1839-1856). - P.: Fayard, 1967. - P. 223-278.
Constant B. De la religion. En 5 vol. - P., 1824-1831. - T. I. - 230 p.

1 Кюстин А де. Россия в 1839 году: В 2 т. - М.: Изд-во имени Сабашниковых, 1996. - Т. 1. - С. 9.
2 Там же. - Т. 1. - С. 11.
3 Там же.
4 Cadot M. La Russie dans la vie intellectuelle française (1839-1856). - P.: Fayard, 1967. - P. 177.
5 Кюстин А де. Россия в 1839 году. - Т. 1. - С. 14.
6 Там же. - Т. 1. - С. 11.
7 Там же. - Т. 1. - С. 13.
8 Там же. - Т. 2. - С. 118.
9 Constant B. De la religion. En 5 vol. - P., 1824-1831. - T. I. - P. XXXVIII-XI.
10 Кюстин А де. Россия в 1839 году. - Т. 1. - С. 14.
11 Там же. - Т. 1. - С. 13.
12 Там же. - Т. 1. - С. 14.
13 Черных М.А. Революция или католицизм: творчество Жозефа де Местра и русская консервативная мысль в первой половине XIX века // Дипломаты-писатели; писатели-дипломаты / сост. В.Е. Багно. - СПб.: ИРЛИ (Пушкинский Дом), 2001. - С. 144.
14 Там же. - С. 143-144.
15 Кюстин А де. Россия в 1839 году. - Т. 2. - С. 55.
16 Там же. - Т. 2. - С. 96.
17 Там же. - Т. 1. - С. 78.
18 Там же. - Т. 1. - С. 27.
19 Там же. - Т. 2. - С. 95.
20 Там же.
21 Там же.
22 Там же. - Т. 2. - С. 96.
23 Показательно, что свои рассуждения о национальных церквях вообще и Православной Церкви и ее служителях Кюстин не подкрепляет никакими примерами, иллюстрациями, доказательствами. Напротив, он вынужден признать, что, например, во времена царствования Ивана Грозного именно русская Церковь оказала сопротивление его деспотизму (См.: Кюстин А. де. Россия в 1839 году...- Т. 2. - С. 96).
24 Кюстин А де. Россия в 1839 году. - Т. 1. - С. 13.
25 Там же. - Т. 1. - С. 15.
26 О культурном кризисе в Западной Европе на рубеже XVIII-XIX вв., одним из важнейших проявлений которого была дехристианизация европейского сознания на протяжении XVIII столетия и особенно в период Великой французской революции см.: Зенкин С.Н. Французский романтизм и идея культуры (аспекты проблемы). - М.: РГГУ, 2001. - С. 7-13.
27 Кюстин А де. Россия в 1839 году. - Т. 1. - С. 127.
28 Там же. - Т. 2. - С. 77.
29 Там же. - Т. 2. - С. 95.
30 Там же. - Т. 1. - С. 87.
31 Там же.
32 Там же. - Т. 2. - С. 13.
33 Там же. - Т. 1. - С. 86.
34 Там же. - Т. 2. - С. 78.
35 Там же. - Т. 2. - С. 13.
36 Там же. - Т. 1. - С. 85.
37 Там же. - Т. 2. - С. 15.
38 Там же. - Т. 1. - С. 85.


Текст статьи в формате pdf размещен здесь.